Добавлено (26.03.2011, 17:53)
---------------------------------------------
hunter75, шо то у меня не получилось!

Добавлено (26.03.2011, 17:54)
---------------------------------------------

Несмотря на твои уверения в том, что на такие мелочи тебе плевать и на все попытки показаться матёрым циником и похуистом, который вообще-то всегда САМ бросает баб, я уверен, что ты помнишь. Ведь здесь и предательство, и чувство собственной несостоятельности, и холодная кислота ревности (её больше всего). И горькое чувство удивлённой покинутости, словно у телёнка, который мирно посасывал тёплое вымя, а ему обухом промеж беззащитных шелковистых ушей. Телятинка нежная.

Ты просыпаешься на мокрой подушке, и стыд, стыд, ведь мужчины вроде бы не плачут.
Пытаешься извести, выскоблить её образ из себя, но на этой стадии это под силу только героину. Проблема лишь в том, что у этого замечательного лекарства есть одно маленькое побочное действие: за полтора года переделывает человека в полноценное насекомое. Которому, справедливости ради надо отметить, действительно похуй на всех баб планеты. Но насекомые долго не живут.

Ты напиваешься до поцелуев её фотографий.
Следующая стадия деструктивна: ты эти фотографии рвёшь.
Оставляешь только детскую, в смутной надежде на то, что так будет легче простить.

Тебя мучит желание увидеть её, объясниться (хотя объяснялись уже хУеву пирамиду раз), но тот факт, что ушла она не просто в простительную пустоту, а к другому, делает предполагаемую встречу с ней социально опасной, потому что вдруг она придёт с ним, а в тюрьму неохота.

Звонки твои невменяемы и истеричны, ты сам себе противен, потому что понимаешь, что выглядишь дрожащим, шмыгающим слабаком, а так хочется быть сильным.

А как бы поступил сильный человек, ставший вдруг ненужным на ярко освещённой сцене?
Удушил бы (привет, Отелло, психованный ниггер) подлую предательницу? Спятил бы, дико хохоча, и обоссал суфлёра? Завыл бы в софиты? Дуэль, дуэль? Нет, не то…

Переместился бы в уютные сумерки зрительного зала, и наблюдал, что же будет дальше.
Ведь это так интересно и познавательно. Позволяет глубже постигнуть природу человека, потому что на себе её не всегда познаешь – сидя в мешке трудно судить о его цвете.
Некоторые эпизоды представления болезненны, но ничего. Финал окупит. Главное досмотреть.

Вот, значит, она. Она, на которую невозможно спокойно смотреть, потому что помнишь каждую… Так, стоп. Эмоций не нужно – они мешают наблюдать. Это просто баба.

Вот, значит баба, а вот он. Её новый.

Идут, держась за руки, он сдержанно шутит, она смеётся, прямо как с тобой когда-то. Походка, как всегда, обнаруживает в ней богиню.
Даже юбка на ней та же, с невидимыми уже следами твоего семени, это тогда, в парке…
Fuck this. Не вспоминать.

У них всё только начинается, милая, почти безупречная стадия. Она даёт ему по нарастающей: всё чаще и изощрённее, балует.
Не нравится видеть их секс? Нет уж, ты смотри. Когда слёзы уйдут из твоих глаз, ты присмотришься и увидишь, что даёт она ему примерно так же, как давала когда-то тебе, и даже с одним, тускло радующим тебя различием – не глотает.
Он ебёт её то остервенело, то лениво. На это почти невозможно смотреть, но ты должен, чтобы исцелиться.
«Целуйся с ней, уёбок, в этих губах не раз бывал мой член, целуйся, стараясь не думать об этом» на данном этапе остаётся спасаться вот такими низменными мыслями.

Она поёт по утрам, и это, пожалуй, самое невыносимое, - она счастлива.
Это самая болезненная часть спектакля, и к счастью она подходит к концу. В силу вступает следующая стадия (как раз та, на которой она тебя бросила).

Он начинает изменять ей, но делает это незаметно, а тебе и жаль её, и нет. Больше хочется набить ему ебало, потому что те две дуры, которых он поёбывает, не то что некрасивее – вообще непонятно, как на них может что-то, кроме взгляда гинеколога, подняться.

Проходит полгода, и наблюдать становиться всё легче. Легче, оттого, что, во-первых, привык, а во-вторых, свежесть и новизна в их отношениях прошла, и постепенно подползает позёвывающая бытовуха.

Он, посрав, забывает про освежитель, и она, зайдя в туалет после него, брезгливо зажимает нос. Ты улыбаешься. Дыши полной грудью, сука, ведь это любовь твоя так пахнет.
Суп, приготовленный ею, пересолен, а он дико хотел есть, швыряет ложку на стол, и уходит в кафе.
Она, ловко мастурбирующая в ванной, потому что он перебрал катанки и в силу недопустимого качества (и уж тем более количества) алкоголя в крови временно утратил общесоциальные (не мог даже ходить) функции и эрекцию.
Он поднимает трубку назойливо звонящего телефона и слышит оттуда: «Э, сющай, Лэну пазави».
Убираешь сотовый в карман и с любопытством созерцаешь. Шум, крик, рамс. Ай, нехорошо.
Она задерживается на работе, приходит пьяная. Снова скандал, летает посуда и вещи, он из последних сил сдерживается, чтобы не ударить её, потом всё-таки не выдерживает, и бьёт. Не кулаком, но так, что она кубарем летит в угол. Ты невольно сжимаешь подлокотники кресла. Хочется тоже выйти на сцену, и немного поучаствовать. Взорвать ему ебало, например. За то, что поднял руку на ту, на которую ты и голос-то повысить не смел. Но ты всего лишь зритель, да и то нелегальный, так что роскошь такую себе позволить не можешь. Сиди бля и смотри.
Она, пошатываясь, встаёт, шипит «уууйййёбок», снова падает. Непонятно, то ли это нокдаун, то ли синь. Он испуганно бросается к ней. Склоняется. Со звучным мясным шлепком она наотмашь хлещет его по лицу. Какое-то время они уморительно дерутся. Ну как дерутся – он ловит её беспокойные руки, которые пытаются вцепиться ему в голову. Всё (думаешь ты), такая гордая натура, как она, побоев не простит. Теперь точно расстанутся.
Но тут он размашисто рвёт на ней платье, и у них вспыхивает свирепый примирительный секс, когда в каждой хлещущей фрикции одновременно и месть и сладость, и зачатие и удар ножом.
Не расстались. А ты-то думал, что знаешь её?

Вот она слегка с пузом, варит вермишель на кухне. Не поёт. На соседней конфорке что-то ожило и вскипело, она шепчет: «ёбанаврот». Он поднимает глаза от газеты и спокойно говорит: «Ещё раз услышу – получишь в дыню». «А тебе, значит, можно матом ругаться?». «Баба – это другое»- замечает он весомо, и хоть тут ты с ним полностью согласен.

Пельмени, носки, степенные прогулки в парке. Котлеты (покупные), ночнушка, телевизор. Микроволновая печь, бигуди, растянутые семейники. И всё.

И всё у них вроде бы хорошо, но как-то пронзительно скучно, скучно. Эмоции остывают, краски выцветают. Даже ебёт он её уже в удобно отлаженных, ненапряжных позициях.

Тебе уже не хочется досматривать, и так понятно, что будет дальше:

…утомительно стандартная свадьба (туфелька с шампанским, две драки, блюющий с балкона тесть, неутешительное сведение баланса пропитого и подаренного).

…вот он встречает её, бледненькую, из роддома, а дальше совсем неинтересно. Ты невольно дремлешь в кресле, просыпаясь только от их ссор, а потом и от ссор этих просыпаться перестаёшь, поскольку из бурных драйвовых постановок они трансформировались в вялотекущую вражду с блёклыми вспышками взаимных обвинений и убийственным молчанием как главным козырем.

Зеваешь. Наблюдать становиться невыносимо незачем, ибо боль ушла, обида растворилась… Вся исключительность, мнимо присущая этой женщине, растворилась тоже. Теперь это действительно – просто баба.

Внешнее очарование театральных мистификаций обернулось само против себя, а яркая концовка, которая, как режиссёрский ход, может и спасла бы спектакль, непременно включала бы в себя элемент трагедии, а этого (по-крайней мере ей) ты не желаешь. Пусть живёт как хочет, учит блоки, потому что при её гоноре и его нетерпимости пиздить он её будет часто. Пусть, их дело. Acta est fabula.

Выходишь на улицу из темноты и духоты чужой жизни. Стираешь номер её телефона из одной памяти, затем из другой. Всё, нет такого номера. Свободен. Время широким языком всё-таки способно зализать любую рану. Главное – не ебонуться в самом начале.

А дома, из детской её фотографии (где она в белой панамке сидит на корточках, шаловливо высунув кончик языка) складываешь кривой самолётик, запускаешь его с балкона и наблюдаешь, как он по сужающейся спирали улетает вниз, в лужу, в никуда.

Я как всегда в тот день,
Превозмогая лень.
Тащился по привычке на работу.
Приказы раздавать,
Путевки продавать,
Народ поедет скоро на охоту.

И тут я помню вдруг,
Звонит мне старый друг.
И говорит у нас нововведенье!
Министр издал указ.
В совете есть приказ.
Путевки заменить на разрешенья.

Не Путин и не Мэр.
Министр МПР.
Решил установить свои порядки.
И обязал всех нас,
Писать по сорок раз.
Одно и тоже в разные тетрадки.

Про паспорт и билет.
Работаешь, иль нет,
Про ИНН, и скайп, и всё такое...
Потом, это не блажь,
Прослушать инструктаж.
И заявленье написать тупое.

Потом в журналах всё.
Отметить то да сё.
И дать везде клиенту расписаться.
И главное тут что?
А главное тут то:
Не ошибиться бы, не обдристаться!

Шумел сурово лес.
В душе рождался стресс.
Тянулись на охоту Россияны.
За разрешеньем лез,
Кто с паспортом, кто без...
И даже те, кто были в сиську пьяны.

Стоит толпа зевак.
Ох, не дошло б до драк.
По часу заполняются страницы.
А завтра мне опять.
Вставать в три сорок пять.
Пишу... и закрываются ресницы.

Какой-то ветеран,
Зануда и тиран,
Пришел на костылях с собакой Жучкой!
И с криками: «Даёшь!!!
Я вас, ядрёна вошь!!!»
Размахивал как саблей авторучкой!

Как на реву марал,
Он громче всех орал,
Что у него везде и всюду льготы!
И в грудь себе стучал,
Ругался и рычал,
Доказывая статус свой до рвоты.

Какой то депутат,
Мне в нос сует мандат.
А я ему: вы паспорт предъявите!
А энтот свой мандат,
Себе засуньте в зад.
Без пачпорта ко мне не подходите!

Он стал меня стращать.
Кричать и верещать.
Всех разгоню -, кричал, - и всех уволю!
Я грусти не скрывал...
Сидел охреневал..
И проклинал свою лихую долю.

Я объяснять устал!
Он так меня достал!
Хвалился, что объездил всю Европу!!!
Я говорю, давай!
К Рассее привыкай!
Отнял мандат, засунул ему в.. жопу.

Пришли из ФСБ.
Сказали мне без Бэ,
Что паспортов они мне не покажут.
Что если не дурак,
И сам себе не враг.
То выпишу им всё, что они скажут.

Я снова пояснял.
Спокойно объяснял.
Что в МПР, ввели нововведенье.
Уже в который раз
Им рассказал рассказ.
Про паспорт, про указ, про заявленье.

Поэтому я вам
Без паспортов не дам!
И не пугайте вы меня, чекисты!
Министр издал указ.
Мой шеф мне дал приказ.
Не нравится? Претензии – к министру!

Чекисты, как пришли,
Тихонечко ушли...
Суровые ушли, не попрощались..
И не скрывая гнев,
Зубами поскрипев.
Ещё ко мне вернуться обещались...

А мне давным-давно.
Все было все равно.
Все было так сказать – по барабану.
Как зомби я писал.
И губы в кровь кусал...
Стараясь все записывать по плану.

Потом пришли менты.
У них одни понты!!!
Не дашь, сказали – всех пересажаем.
Что каждый мент с гавном!
Садовник- агроном!!!
Мы знаем. И ментов не обижаем!

И я им объяснил,
Спокойно разъяснил.
Что все это не наши здесь придумки.
Что все это за нас
Придумали для вас.
Из МПР ребята-недоумки.

Один из них орал,
Что бывший генерал.
И требовал бесплатные сезонки.
Не то, сказал, всех вас
Отправлю в один час
На нары. В изоляторы. На шконки.

Ну что ты мент орёшь?
На понт меня берёшь?
Понтов охотоведы не боятся!!!
Сказал же ясно вам:
Бесплатные – не дам!
Идите вон и нечего кривляться!

Я говорю ты ж нас.
За год не вспомнил раз!
А вот теперь приперся за сезонкой.
Он тут мне начал лгать.
Что будет помогать.
И вышки все обделает вагонкой.

А утки? Каково?
Не знают ничего!
Что мы их всех давно тут распродали!
На каждую из них,
Здоровых и больных...
На их убийство разрешенья дали!

Эх, как бы ни уснуть!
Хочу в глаза взглянуть.
Тому, кто забодяжил эту тему.
Скажи мне Мудрый муж:
Ты что объелся груш?
Зачем ты создал нам эту проблему?

Пока я там писал,
Тут чей-то пёс нассал,
На 10 пачек новых разрешений!
Достал меня клиент
Последний инцидент
Стал верхом толерантных отношений.

Вот тут я озверел.
Как буйвол заревел.
И искусал собаку и владельца.
Свернул владельцу нос.
Он на руках унес
Собачье ещё тепленькое тельце.

Проснулся ветеран,
Взгрустнув от старых ран.
Призвал пороть министра батогами.
И, покраснев как рак,
Дед разошелся так!
Кричал и топал дряхлыми ногами.

Горластый депутат.
Достать не мог мандат,
Который я ему засунул в попу.
Гундосил что-то в нос,
Ментам писал донос.
И плакал, вспоминая про Европу.

Начался беспредел.
Народ как рой гудел:
«Долой указы Трутнева в корзину!
Садимся в БТР,
Все едем в МПР!
Разгоним там преступную малину!»

Как мог я разъяснял.
Как мог я объяснял...
Что в МПР команда – компетентна!
Толпа как заорёт:
«Не слушайте – он врёт!
Команда минприроды – импотентна!»

Нам на местах видней.
Жить лучше без трутней!
Долой его дебильные указы!»
Но я пишу как крот.
По лбу струится пот.
Не слушаю охотников наказы.

Министр, кричал я, - спец!
Он парень – молодец!
Специалист большой в делах Природы!
Толпа шипит: "молчи.
Сиди и не мычи.
Ребята не из нашей там породы!"

Просил мне не грубить.
Просил терпимей быть.
Просил быть толерантными к министру.
Окурки не бросать,
Собак в углах не ссать.
Не то с бензином подожгу канистру!

Я говорил под свист,
Трутнёв – специалист!
Болеет за охоту и природу.
Народ сказал, что он
Законченный... пардон!
Поскольку он стоит спиной к народу.

Я был душою смел.
Но возражать не смел!
Не суйся в воду, коль не знаешь броду!
Когда народ восстал!
Когда терпеть устал!
Нельзя переться супротив народу!

Я толерантным был.
Я МПР любил,
Но тут я понял вдруг, что я дурею.
От этой суеты.
От этой маеты...
Я понял, что тихонечко зверею...

Увидеть бы его.
Начальника того,
Который восседает в эмпээре.
И подобрав словцо,
Сказать ему в лицо:
"С охотой было лучше в эсесере!

Закон был прост, но строг.
И каждый егерь мог.
Составить протокол на браконьера.
Охотник, чтобы жить,
Закон старался чтить.
Была высокой наказанья мера.

А что теперь у нас
С охраною сейчас?
Один инспектор на район остался!
Отняли пистолет...
Машины тоже нет.
И на фига такой охранник сдался!?

Ответь нам без прикрас:
Зачем писать сто раз,
Одно и то же в разные тетрадки?
Давно пора всех вас,
Ребята, в унитаз!
Всех разогнать и все будет в порядке!

Законы всех мастей
Должны быть для людей!
Служить народу, для его же блага!
А если ваш закон,
Как шило в попе он -
Перепишите! Вытерпит бумага!

Опять нас там и тут.
Безжалостно гнетут.
Мы ни на что не глядя – выживаем.
А нам бы возразить,
Восстать и забузить!
Но мы молчим... чего-то выжидаем...

Нам нужно не молчать!
Давно пора кричать!
Чтоб до небес придворных докричаться!
Давно пора начать
В ворота все стучать,
Чтоб до ворот Кремлевских достучаться!

Не ведает их честь.
Что людям нефиг есть.
Что им указы дураков не милы.
Что ждет нас впереди?
Уж не дай Бог гляди...
За топоры возьмутся и за вилы!

Красиво говоришь,
Но что же ты творишь?!
Куда вы с ВВП нас заведете?
Я вою на луну,
Природу и страну,
К какой опять вы пропасти ведёте?

Всё это – суета.
Есть у меня мечта.
Когда-нибудь избавиться от лени.
И у меня есть план,
Построить ераплан.
И улететь на нём к... едрени-фени.

Где нет дурных идей.
Законы для людей.
Туда где нет гонений и лишений.
Туда где нет трутней.
Бредовых их затей.
Туда где нет дурацких разрешений.

Хочу жить без оков.
Указов чудаков.
Чтоб обходили стороной напасти.
Но видно мир таков:
Нельзя без дураков...
В руководящих органах во власти.

Под крики, мат и вой.
Как немцы под Москвой.
Со всех сторон клиенты обступали.
Судьбу свою кляня,
Я понял для меня
Последние минуты наступали...

Ещё пылал закат.
Ещё был слышен мат.
Клиенты разлетались, как вампиры...
Когда наряд врачей,
Ментов и стукачей,
Меня везли к себе, в свои квартиры...

Прощай родной обход.
Приехал луноход.
Как марсиане вышли санитары.
Приехали менты,
Бухие как скоты.
Ну, вобщем, загремел я под фанфары...

Но я кричал: «Не трожь!
Меня ядрена вошь!
Без пашпартоффф ко мне не подходите!!!»
Но мне сказали: «цыц!
Воткнули в мякоть шприц...
Не дёргайтесь, сказали! Отдохните...

Я уходил без слёз.
Спокойный как Христос.
Клочки бросая рваных разрешений.
Унылый хор ментов,
Поющих без понтов,
Был верхом толерантных отношений.

Приснился мне министр,
Природных дел магистр.
Он попу подтирал своим указом.
Приснился депутат,
Народный громкий мат...
И тот закон... накрытый медным тазом.
***
Токующий глухарь
Поет не за сухарь.
И дятел бьётся головой об елку.
Я денег не прошу...
Для славы не пишу...
Я Родину люблю, а х...ли толку?...